Тоска (1886)

Кому повем печаль мою?..

  Вечерние сумерки. Крупный, мокрый снег лениво кружится около только что зажженных фонарей и тонким, мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки. Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение. Он согнулся, насколько только возможно согнуться живому телу, сидит на козлах и не шевельнется. Упади на него целый сугроб, то и тогда бы, кажется, он не нашел нужным стряхивать с себя снег... Его лошаденка тоже бела и неподвижна. Своею неподвижностью, угловатостью форм и палкообразной прямизною ног она даже вблизи похожа на копеечную пряничную лошадку. Она, по всей вероятности, погружена в мысль. Кого оторвали от плуга, от привычных, серых картин и бросили сюда, в этот омут, полный чудовищных огней, неугомонного треска и бегущих людей, тому нельзя не думать...
  Иона и его лошаденка не двигаются с места уже давно. Выехали они со двора еще до обеда, а почина все нет и нет. Но вот на город спускается вечерняя мгла. Бледность фонарных огней уступает свое место живой краске, и уличная суматоха становится шумнее.
   - Извозчик, на Выборгскую! - слышит Иона. - Извозчик!
  Иона вздрагивает и сквозь ресницы, облепленные снегом, видит военного в шинели с капюшоном.
   - На Выборгскую! - повторяет военный. - Да ты спишь, что ли? На Выборгскую!
  В знак согласия Иона дергает вожжи, отчего со спины лошади и с его плеч сыплются пласты снега... Военный садится в сани. Извозчик чмокает губами, вытягивает по-лебединому шею, приподнимается и больше по привычке, чем по нужде, машет кнутом. Лошаденка тоже вытягивает шею, кривит свои палкообразные ноги и нерешительно двигается с места...
   - Куда прешь, леший! - на первых же порах слышит Иона возгласы из темной, движущейся взад и вперед массы. - Куда черти несут? Пррава держи!
   - Ты ездить не умеешь! Права держи! - сердится военный.
  Бранится кучер с кареты, злобно глядит ∙и стряхивает с рукава снег прохожий, перебегавший дорогу и налетевший плечом на морду лошаденки. Иона ерзает на козлах, 4
  как на иголках, тыкает в стороны локтями и водит глазами, как угорелый, словно не понимает, где он и зачем он здесь.
   - Какие все подлецы! - острит военный. - Так и норовят столкнуться с тобой, или под лошадь попасть. Это они сговорились.
  Иона оглядывается на седока и шевелит губами... Хочет он, повидимому, что-то сказать, но из горла не выходит ничего, кроме сипенья.
   - Что? - спрашивает военный. Иона кривит улыбкой рот, напрягает свое горло и сипит;
   - А у меня, барин, тово... сын на этой неделе помер.
   - Гм... Отчего же он умер? Иона оборачивается всем туловищем к седоку и говорит:
   - А кто же его знает! Должно, от горячки... Три дня полежал в больнице и помер... Божья воля.
   - Сворачивай, дьявол! - раздается в потемках. - Повылазило, что ли, старый пес? Гляди глазами!
   - Поезжай, поезжай... - говорит седок. - Этак мы и до завтра не доедем. Подгоника!
  Извозчик опять вытягивает шею, приподнимается и с тяжелой грацией взмахивает кнутом. Несколько раз потом оглядывается он на седока, но тот закрыл глаза и, повидимому, не расположен слушать. Высадив его на Выборгской, он останавливается у трактира, сгибается на козлах и опять не шевельнется... Мокрый снег опять красит набело его и лошаденку. Проходит час, другой...
  По тротуару, громко стуча калошами и перебраниваясь, проходят трое молодых людей: двое из них высоки и тонки, третий мал и горбат.
   - Извозчик, к Полицейскому мосту! - кричит дребезжащим голосом горбач. - Троих... двугривенный!
  Иона дергает вожжами и чмокает. Двугривенный цена не сходная, но ему не до цены... Что рубль, что пятак - для него теперь все равно, были бы только седоки... Молодые люди, толкаясь и сквернословя, подходят к саням и все трое сразу лезут на сиденье. Начинается решение вопроса: кому двум сидеть. а кому третьему стоять? После долгой перебранки, капризничанья и попреков при
  ходят к решению, что стоять должен горбач, как самый маленький.
   - Ну, погоняй! - дребезжит горбач, устанавливаясь и дыша в затылок Ионы. - Лупи! Да и шапка же у тебя, братец! Хуже во всем Петербурге не найти...
   - Гы-ы... гы-ы... - хохочет Иона. - Какая есть...
   - Ну, ты, какая есть, погоняй! Этак ты всю дорогу будешь ехать? Да? А по шее?..
   - Голова трещит... - говорит один из длинных. - Вчера у Дукмасовых мы вдвоем с Васькой четыре бутылки коньяку выпили.
   - Не понимаю, зачем врать! - сердится другой длинный. - Врет, как скотина. - Накажи меня бог, правда... - Это такая же правда, как то, что вошь кашляет.
   - Гы-ы! - ухмыляется Иона. - Ве-еселые господа!
   - Тьфу, чтоб тебя черти!.. - возмущается горбатый. - Поедешь ты, старая холера, или нет? Разве так ездят? Хлобысни-ка ее кнутом! Но, чорт! Но! Хорошенько ее!
  Иона чувствует за своей спиной вертящееся тело и голосовую дрожь горбача. Он слышит обращенную к нему ругань, видит людей, и чувство одиночества начинает мало-помалу отлегать от груди. Горбач бранится до тех пор, пока не давится вычурным, шестиэтажным ругательством и не разражается кашлем. Длинные начинают говорить о какой-то Надежде Петровне. Иона оглядывается на них. Дождавшись короткой паузы, он оглядывается еще раз и бормочет:
   - А у меня на этой неделе... тово... сын помер!
   - Все помрем... - вздыхает горбач, вытирая после кашля губы. - Ну, погоняй, погоняй! Господа, я решительно не могу дальше так ехать! Когда он нас довезет? - А ты его легонечко подбодри... в шею! - Старая холера, слышишь? Ведь шею накостыляю! С вашим братом церемониться, так пешком ходить!.. Ты слышишь, Змей Горыныч? Или тебе плевать на наши слова?
  И Иона больше слышит, чем чувствует, звуки подзатыльника.
   - Гы-ы,.. - смеется он. - Веселые господа... дай бог здоровья!
   - Извозчик, ты женат? - спрашивает длинный.
   - Я-то? Гы-ы... ве-еселые господа! Таперя у меня одна жена - сырая земля... Хи-хо-хо... Могила, то есть! Сын-то вот помер, а я жив...
  Чудное дело, смерть дверью обозналась... Заместо того, чтоб ко мне иттить, она к сыну...
  И Иона оборачивается, чтобы рассказать, как умер его сын, но тут горбач легко вздыхает и заявляет, что, слава богу, они, наконец, приехали. Получив двугривенный, Иона долго глядит вслед гулякам, исчезающим в темном подъезде. Опять он одинок, и опять наступает для него тишина... Утихшая ненадолго тоска появляется вновь и распирает грудь еще с большей силой. Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдется ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски... Тоска громадная, не знающая границ. Лопни грудь Ионы и вылейся из нее тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но тем не менее ее не видно. Она сумела поместиться в такую ничтожную скорлупу, что ее не увидишь днем с огнем...
  Иона видит дворника с кульком и решает заговорить с ним.
   - Милый, который теперь час будет? - спрашивает он.
   - Десятый... Чего же стал здесь? Проезжай!
  Иона отъезжает на несколько